Имя пользователя:

Пароль:


Список форумов ОЛИВЬЕ ИЗ РАЗНЫХ ТЕМ Международная панорама Просмотров: 1050 Промотать вниз к быстрому ответу

"Яша, подойди к самолёту и выясни, что это за люди". Угон советского самолёта в Израиль в 1988


Обсуждаем происходящее во всех странах кроме Канады
   Поделиться темой: 
  #1
Сообщение 30 апр 2014, 14:25
Ursego Аватара пользователя
СОЗДАТЕЛЬ ТЕМЫ
Canada, Ontario
Город: Toronto
Стаж: 4 года 3 месяца 14 дней
Постов: 9092
Лайкнули: 2619 раз
Карма: 29%
СССР: Днепропетровск
Пол: М
Лучше обращаться на: ты
Заход: 6 часов 17 мин назад

Привожу ещё один отрывок из книги "Безнадёжные войны":


В одну из пятниц в декабре 1988 года я, как обычно, работал в своем кабинете в Тель-Авиве, когда вдруг мне позвонили и сообщили о происшествии, видимо, уголовном, которое произошло в СССР на Северном Кавказе. Преступники то ли вместе с заложниками, то ли без них летят на самолете по направлению к Израилю. Вместе с одним из работников «Натива» я тут же выехал в аэропорт Бен-Гурион. В аэропорту мы быстро нашли место, где находилась группа, занимавшаяся этой проблемой. Когда я вошел в комнату, то увидел там представителей армии, полиции и Службы безопасности. Во главе стола сидел Эхуд Барак, который координировал все действия. Увидев меня, Барак сказал без лишних предисловий: «Яша, ты присоединяешься к профессору Ариэлю Мрари. Вы будете группой по переговорам с угонщиками». Я много слышал о Мрари. Он был одним из самых уважаемых психологов, и не только в Израиле, и часто отвечал за переговоры с террористами. Присутствующим, которые не были знакомы со мной, Барак объяснил: «Яша лучше всех знает русских». Посоветовавшись между собой, мы с Мрари подготовили план переговоров с угонщиками. По информации, полученной от советской стороны, на борту самолета не было заложников, только экипаж и угонщики. Для меня, для «Натива», для Израиля было важно убедиться, что угон и его участники не имели никакого отношения к евреям. Хоть и прошло много времени, но еще было свежо в памяти «ленинградское самолетное дело», попытка угона самолета евреями, которая закончилась известным Ленинградским процессом. Поэтому было необходимо убедиться, имеет ли этот угон отношение к евреям вообще или к евреям, желающим выехать в Израиль. И если нет сомнений, что дело исключительно уголовное, то дело будет решено на государственном уровне.
Самолет приближался. Мрари, я и еще несколько человек выехали к диспетчерской башне. Мы поднялись, там же находился министр обороны Ицхак Рабин, заместитель начальника Генштаба Эхуд Барак и генерал-майор Амнон Липкин-Шахак, начальник Управления военной разведки Генштаба. Связь с самолетом была установлена, и диспетчерская начала говорить с экипажем. Мы слышали пилота, он говорил на довольно плохом английском. На протяжении полета мы не говорили с угонщиками. Пилот получил указания по поводу захода на посадку. Рабин произнес: «Если угонщики неевреи и дело чисто уголовное, то преступников и самолет нужно будет вернуть». Мы быстро спустились с башни, сели в машину и поехали к месту посадки самолета. Липкин-Шахак сказал мне: «Яша, подойди к самолету и выясни, что это за люди».
Я направился к самолету, и вдруг как из-под земли появились два парня из Службы безопасности, Бен-Ами и Шрага Крайн, который работал с нами в Москве и которого я хорошо знал. Когда дверь самолета открылась, там появился человек с «Калашниковым». Он спрыгнул вниз, подошел к нам и, глядя с подозрением и не спуская рук с автомата, спросил по-русски с сильным кавказским акцентом: «Где мы?» «В Израиле», – ответили мы. «А тогда чего ты говоришь по-русски?» – спросил он недоверчиво. Я вытащил свои водительские права и показал их ему. «Видишь? Здесь написано на иврите, на языке евреев. Вот тут в углу звезда Давида, еврейский символ. Это мое удостоверение личности. Израильское. В России таких нет». Удостоверение, вероятно, убедило его. На его лице появилась улыбка, и он опустил автомат.
Быстро стало ясно, что дело чисто уголовное. Бен-Ами ушел, мы остались вместе со Шрагой, который попросил угонщика отложить автомат в сторону. У двери самолета стояло несколько вооруженных людей, среди них была женщина. Угонщик сказал что-то на непонятном нам языке, и из самолета выбросили мешок. Он подбежал к мешку и начал его раскрывать. Шрага напрягся: мы же не знали, что в мешке. Мешок был полон денег. Запечатанные пачки банкнот, долларов, фунтов, марок и еще каких-то валют, которые в сумерках было трудно опознать. Угонщик обратился к нам: «У меня тут свыше двух миллионов долларов. Я предлагаю половину государству Израиль, а половину нам. Дайте нам самолет, и мы улетим в другую страну».
Мы попросили всех остальных выйти из самолета. Это был транспортный самолет, от двери спустили трап, по которому спустились все угонщики. Прежде всего мы попросили отложить оружие в сторону. У них были пистолеты и обрезы. Они сложили оружие в стороне. Угонщики выглядели то ли обкурившимися, то ли пьяными, от них исходил тяжелый запах анаши и алкоголя. Мы объяснили им, что сейчас их отвезут в Тель-Авив, а потом, после выполнения некоторых формальностей, их отправят в гостиницу. Шрага выполнил свои обязанности и удалился, поскольку случай был уже не в компетенции Службы безопасности. Я объяснил угонщикам, что для порядка сначала с ними должны будут поговорить представители полиции Израиля, что все будет в порядке и потом они продолжат свой путь дальше. Находившаяся среди угонщиков женщина неожиданно подала мне знак, что хочет поговорить со мной. Я отошел с ней в сторону, она сказала, что она жена одного из угонщиков, ее взяли с собой силой и что она не причастна к угону самолета. Я успокоил ее и сказал, что передам ее куда надо, если она не имеет к этому никакого отношения. Тем временем прибыла полиция. Когда все угонщики уже сидели в патрульных машинах, я подошел к автомобилю Ицхака Рабина и доложил ситуацию. Рабин сказал, что хочет видеть угонщиков. Мы пошли к одной из патрульных машин, к нам присоединились также Барак и Липкин-Шахак. Я был единственным, кто мог разговаривать с угонщиками. Рабин, Барак, Липкин-Шахак задали несколько вопросов, а я переводил вопросы и ответы. Рабин тихо произнес, что их нужно выдать. Военные и министр уехали. Полиция увезла угонщиков и деньги.
Я остался возле самолета, поговорил со спустившимся экипажем и успокоил их. Я сказал, что угонщиков уже везут в тюрьму и все будет в порядке. Тут к самолету ринулась толпа: типичные израильтяне, солдаты, офицеры, генералы, полицейские, – все они хотели влезть в самолет. Первый пилот занервничал и попросил меня помочь ему не допустить людей в самолет, который, согласно международным законам, был советской территорией. Тогда еще между Израилем и СССР не было дипломатических отношений. Пришлось мне вмешаться. Сначала я согнал всех с трапа самолета, а потом отдал приказ всем расходиться. Я отметил возле самолета линию и сказал, что никто не имеет право ее пересекать. Это помогло, и все отошли от самолета. Тем временем прибыли представители ВВС с военной части аэродрома и установили охрану вокруг самолета. После этого все мы, включая экипаж самолета, поехали на базу ВВС, к которой относился военный аэродром.
В клубе базы уже собрались ее командир, глава советской делегации при финском посольстве в Израиле Григорий Мартиросов и два представителя нашего Министерства иностранных дел. Старшим был Иешаягу Ануг, заместитель генерального директора Министерства иностранных дел, которому было поручено заниматься дипломатическими аспектами кризиса. Он был одним из лучших сотрудников министерства, из тех редких людей, которые всегда с пониманием и серьезностью относятся к любой проблеме. У меня с ним были отличные отношения и раньше. И здесь, в клубе израильской базы ВВС, я был единственным человеком, знающим русский язык. Я представился Мартиросову. Естественно, ему было знакомо мое имя, как и мне его.
Первое, что необходимо было срочно сделать, – это перегнать самолет на ночную стоянку. Его нельзя было оставлять на взлетно-посадочной полосе. Командир базы, летчик, полковник Израильских ВВС, первый и второй пилоты советского экипажа, глава советской дипломатической группы в Израиле и я, член израильской дипломатической группы в Москве, направились к самолету. Мы сели в кабину самолета, и, следуя указаниям израильского командира базы, советский самолет начал двигаться по летному полю израильского военного аэродрома. Примерно через десять минут мы прибыли на место стоянки. Первый пилот запер самолет, а солдаты ВВС остались его охранять. Советский самолет на взлетной полосе в Израиле представлял собой на тот момент сюрреалистическую и взволновавшую всех нас картину. Больше всего был взволнован командир базы ВВС: он, израильский пилот, полковник, находится в кабине советского самолета с советскими летчиками на взлетной полосе подчиненного ему военного аэродрома! На совещании, которое мы провели на базе ВВС, было решено, что экипаж самолета переночует в отеле, а назавтра прояснится, что и как делать дальше.
Мартиросов спросил меня, выдаст ли Израиль угонщиков и сможет ли самолет завтра вылететь вместе с ними. Я ответил ему, что нам ясно: речь идет об уголовниках, и, в принципе, с нашей стороны не ожидается каких-либо возражений по поводу их выдачи после выполнения юридических и дипломатических формальностей, о которых он прекрасно знает. Что же касается самолета с преступниками, сказал я ему, он, видимо, не сознает всей проблематичности полета. Я объяснил Мартиросову, что нельзя перевозить преступников в самолете, даже в наручниках, когда в транспортном самолете есть только экипаж, который не обладает навыками, чтобы перевозить опасных преступников и справиться с ними, если они начнут буянить в самолете. Мартиросов спросил, что я предлагаю. Я сказал, что наилучшее и самое удобное со всех точек зрения решение, если сюда прибудет подразделение по борьбе с террором и вернет преступников в самолете. Для нас намного труднее принять решение доставить их вместе с нашим сопровождением в Москву или в третью страну, что вообще очень сложно само по себе. Мартиросов был слегка удивлен, а потом спросил меня с недоверием: «И вы разрешите им посадку?» Я сказал, что с этим не будет никаких проблем и можно договариваться об их прибытии, если советская сторона примет такое решение. Тем временем все начали расходиться. Армия предоставила экипажу самолета автобус, представитель Министерства иностранных дел Ануг попросил меня сопроводить его с экипажем в заказанный для них советской делегацией отель. Я отвез их в тель-авивскую гостиницу на берегу моря и, передав в руки советской дипломатической делегации, отправился домой.
На следующий день, в субботу утром, позвонил Ануг и сказал, что советские власти послали в Израиль самолет со спецподразделением. Ануг попросил, чтобы я отправился в аэропорт Бен-Гурион, встретил прибывающую группу и продолжил заниматься делом об угоне. Я немедленно выехал в аэропорт и направился прямо к посадочной полосе. Со странным чувством провожал я взглядом приземлившийся и бегущий по посадочной полосе аэропорта имени Бен-Гуриона советский самолет. Не такое уж это и обычное явление было для Израиля 1988 года. Я стоял у трапа самолета, по которому пружинистым шагом спустился невысокий, спортивного склада, крепкий мужчина. Напряженным, недоверчивым взглядом он осматривался вокруг. Его рукопожатие было холодным и крепким. Я представился, назвав свое имя и фамилию. Он тоже представился: «Сергей Гончаров». Мы уточнили кое-какие технические детали, в том числе сколько человек прибыло с группой, и я попросил собрать паспорта и передать их мне для пограничного контроля. Я передал паспорта пограничникам и, когда все визы и печати были проставлены, вернулся с паспортами в самолет. Большинство членов группы были молодыми, спортивными ребятами, за исключением двоих, которые были немного постарше. Одним из них – во главе группы – был генерал-майор Геннадий Николаевич Зайцев, командир подразделения по борьбе с террором «Альфа», а остальные – бойцы подразделения. Позже мне стало ясно, что Сергей Гончаров – заместитель командира подразделения.
Мы приехали в микроавтобусе на базу ВВС, в клубе базы нас уже ждал Ануг и с ним еще один представитель Министерства иностранных дел и члены советской дипломатической группы в Израиле, и мы начали обсуждать проблему. Была достигнута принципиальная договоренность, что вечером этого же дня угонщики будут переданы в руки советской группы и оба самолета вылетят в Москву. Я сосредоточился на обсуждении и планировании с Гончаровым технических деталей операции. Всеми дипломатическими формальностями и формулировками занимались представители Министерства иностранных дел и советской делегации. Было несколько моментов, по поводу которых Мартиросову нужно было получить разрешение и новые инструкции от московского руководства. Он сказал, что ему нужно поехать в представительство советской делегации в Тель-Авиве. Поскольку ответ из Москвы нужно было получить немедленно, приняли решение, что несколько членов приехавшей группы поедут в представительство советской делегации в Тель-Авиве. База ВВС выделила автобус, и я поехал с ними в их представительство, расположенное в переулке возле площади Государства. У здания представительства уже толпились журналисты.
Среди членов приехавшей группы был один, прочитав его имя в паспорте, я удивился. Это был сотрудник КГБ, который приезжал в Израиль для расследования побега советского агента. Логично было предположить, что он относится к отделу КГБ, который занимался разведывательной деятельностью в Израиле. Перед тем как отдать распоряжение шоферу открыть двери автобуса, я подошел и обратился к нему, как принято в России, по имени и отчеству. Он прекрасно знал, кто я. Я сказал ему: мне кажется, что он не заинтересован, чтобы его фотографии появились завтра в прессе. «Нет, нет», – нервно подтвердил он. Я сказал ему, что тогда он должен делать все, что я скажу, и не отходить от меня ни на шаг. Когда открылись двери, я сказал, что все могут выходить. Члены советской делегации повели всех в здание. Я остался с этим человеком в автобусе. Через несколько минут, когда репортеры разошлись, я сказал ему следовать за мной и направился к квартире, где находилось советское представительство. Один из репортеров узнал меня и опустил камеру. Журналисты и фотографы знали, кто я, и что меня запрещено фотографировать и я не люблю, когда кто-то пытается это сделать. По крайней мере, тогда еще соблюдали подобные запреты. Примерно через час, когда все вопросы были решены по телефону, мы вернулись обратно на базу ВВС.
В тот же день советский министр иностранных дел Эдуард Шеварднадзе сообщил о выдаче разрешения израильской делегации в Москве работать в здании посольства Израиля, которое пустовало с 1967 года. Было ясно, что этот жест доброй воли имел своей целью поторопить и ободрить Израиль, чтобы он скорее выдал преступников и вернул самолет. Лично я воспринял сообщение Шеварднадзе с удовлетворением и радостью.
Был как раз канун Хануки. Командир базы ВВС сказал мне: «Яша, что будем делать с Ханукой?» Я ответил, что все будет как обычно: зажжем свечи и отметим праздник. Я попросил всех присутствующих подойти к праздничному столу со свечами и пончиками – суфганийот. Я объяснил советской делегации, что во всем мире и в Израиле сегодня евреи отмечают праздник, который называется Ханукой. Я рассказал им про обычай зажигать ханукальные свечи и объяснил, в чем его смысл. Один из сержантов базы зажег ханукальный светильник, и все израильтяне запели «Маоз Цур». Бойцы «Альфы», одного из элитных подразделений КГБ, их командир, генерал-майор Зайцев, и глава советской делегации Мартиросов вытянулись по стойке «смирно», с открытыми ртами, ошеломленные происходящей на их глазах полурелигиозной-полунациональной церемонией империалистической армии Израиля, в которой они участвуют. Впервые в жизни они видели религиозный обряд, да еще в армии. Когда мы подошли к накрытому столу, члены советской группы спросили меня, действительно ли мы находимся на военной базе. Я улыбнулся и сказал, что да, на столе у нас армейская еда. Они-то привыкли к армейской еде Советской армии того времени, которую трудно представить жителям стран Запада.
Тем временем возникли неожиданные проблемы. Израильский закон запрещает экстрадицию в страны, где людей ожидает смертный приговор. По советскому законодательству угонщиков, с учетом всего произошедшего до вылета, ожидала смертная казнь. Израиль потребовал у СССР обязательства не выносить в отношении угонщиков смертного приговора. Зайцев не был уполномочен давать такие обязательства, поскольку был генералом КГБ, командиром подразделения по борьбе с террором, а не государственным чиновником. Мартиросов имел право давать подобные обязательства от имени своей страны и пытался дозвониться вышестоящему руководству в Москве для получения указаний. Вдруг в помещение зашел бригадный генерал полиции и направился ко мне. Он рассказал, что они получили информацию, что организовалась группа общественных деятелей и юристов, которые прямо сейчас направляются к судье, чтобы получить ордер, запрещающий выдачу угонщиков: возможно, речь идет не об уголовном преступлении, а о политической акции и борьбе за права человека. Только этого нам не хватало: чтобы Израиль не выдал преступников, которые угнали самолет, а до этого еще захватили автобус с детьми, а они думают, что, возможно, речь идет о борьбе за права человека! Преступники захватили школьный автобус, привезли детей в аэропорт и отпустили их только в самолете, когда уже получили выкуп и разрешение на взлет. И все это на фоне арабского террора против израильских граждан и угона самолетов. Я подошел к Анугу, Мартиросову и Зайцеву, пытавшимся найти формулировку, которая позволила бы им решить проблему обязательства СССР не применять смертную казнь. Я сказал им: «У вас есть пять минут, чтобы принять решение. Если в течение пяти минут решения не будет, вы рискуете быть в ответе за то, что судья вынесет постановление и преступники не будут выданы». Я рассказал им о полученной мной информации о готовящемся обращении к судье. Они выглядели встревоженными и сконфуженными.
Мартиросов был встревожен больше других, ведь на нем лежала ответственность за ведение переговоров от имени Советского Союза. Он пытался дозвониться до Москвы, но безуспешно. Я сказал ему: «Либо вы принимаете решение, но если вы не примете правильного решения, то будете виновным в глазах вашего руководства в срыве выдачи угонщиков». Мартиросов отошел в сторонку и через одну-две минуты сказал: «Я решил. Я даю обязательство от имени СССР, что к угонщикам не будет применена смертная казнь». Это был из ряда вон выходящий поступок для советского чиновника. Он принял решение от имени государства без разрешения вышестоящего руководства. Впоследствии Мартиросов был награжден орденом за принятие правильного решения в критической ситуации. Генералу Зайцеву было присвоено звание Героя Советского Союза за его действия во время операции и освобождении захваченных детей. Я тут же обратился к Сергею Гончарову и сказал ему, что вылет разрешен и что он может скомандовать бойцам «Альфы» забирать преступников. Порядок распределения преступников по двум самолетам и двум группам подразделения «Альфы» и передачу их израильской полицией мы с Гончаровым оговорили заранее. Полицейские машины, в которых находились угонщики, уже стояли на летном поле в ожидании разрешения на передачу преступников советской стороне.
Мы направились к самолету Ту-154, который привез группу «Альфа» и стоял на взлетной полосе аэропорта Бен-Гурион. Я полагал, что бойцы группы не будут заинтересованы в том, чтобы их фотографии появились в международной прессе. Не говоря уже о том, что репортеры просто горели желанием сфотографировать, как израильские полицейские передают заключенных в руки советского спецназа, а в той ситуации никто из нас не был заинтересован в подобных снимках. Я попросил у полиции не подпускать фоторепортеров к самолету на взлетной полосе. Полиция пообещала. Когда мы прибыли к самолету, на полосе, тем не менее, было полно журналистов. Я попросил у полиции расставить полицейских кругом, собрал внутри его бойцов «Альфы» и сказал им, чтобы они стали спиной к фоторепортерам и перекрыли вместе с полицейскими обзор в момент передачи заключенных. Так оно и произошло. Сфотографировали только спины бойцов «Альфы», когда те заводили преступников, одного за другим, по трапу в самолет. Я вошел в самолет после них. Тут пришел представитель полиции майор Лев Каплан, с которым я был знаком по нескольким совместным с полицией операциям в прошлом. Каплан репатриировался из Литвы в семидесятых годах, там он тоже работал в правоохранительных органах, был офицером, а в израильской полиции служил в Отделе расследования особо опасных преступлений. Спустя три года после этого случая он работал представителем «Натива» в одной из стран на бывшем постсоветском пространстве, а потом представителем израильской полиции на Украине. В руках Льва был мешок с деньгами, который привезли с собой преступники.
И снова возникла проблема. По правилам обе стороны должны были пересчитать деньги. Пересчитывать два миллиона долларов в разной валюте, банкнота за банкнотой, было настоящим кошмаром. Генерал-майор Зайцев, который уже сидел в самолете, принял решение денег не считать, сказав с улыбкой: «Мы верим на слово, что никто денег не брал». Я прошел по самолету, попрощался с бойцами «Альфы», с Зайцевым и с сотрудником КГБ. Я прошел мимо закованного в наручники угонщика Павла Яшкиянца, главаря банды, того самого, который первым вышел из самолета и с которым мне довелось побеседовать у трапа. Он посмотрел на меня ненавидящим взглядом и сказал в ярости: «И это называется Израиль? Так вы гостей встречаете? Ну-ну». Сидевшие по обе стороны от него бойцы «Альфы» недвусмысленно разъяснили ему, что лучше помолчать. Он замолчал, оборвав предложение на полуслове. Я вышел с Сергеем Гончаровым из первого самолета, и мы поехали ко второму. Это был Ил-76, на котором прилетели угонщики, он стоял на летной полосе военной зоны аэропорта. Вокруг не было ни души, за исключением охраны базы. При погрузке заключенных в самолет возникла проблема. Лестница самолета была слишком узкой, и по ней мог подниматься только один человек. Поэтому полицейские поднимали заключенных одного за другим, а бойцы «Альфы» втягивали их за наручники в самолет.
Я поднялся в самолет, чтобы попрощаться. Вдруг Сергей Гончаров сказал мне: «Яша, что мы будем делать с наручниками? Они же должны быть в наручниках на всем протяжении полета. Как мы вам вернем их?» Я ответил ему: «У вас есть музей КГБ, передай их в музей. Подарок от Израиля». После распада СССР, когда Музей КГБ открылся на недолгое время для широкой публики, я читал статью с фотографиями наручников, где было написано, что ими заковывали преступников, которые угнали самолет, и что Израиль и Советский Союз совместно провели операцию по захвату бандитов, а наручники – подарок израильского Моссада Советскому Союзу. Я посмеялся от всей души.
Мы тепло распрощались с Гончаровым, а ведь еще утром он сюда прилетел, холодный, напряженный и неприветливый. Позже мы еще не раз встречались в России, и наша встреча переросла в теплую дружбу, которая продолжается до сегодняшнего дня.
Позже выяснилось, что моя связь с музеем КГБ намного более долгая и сложная. Как-то я сидел с генералами и офицерами руководства разведслужбы одного из государств, возникших после распада СССР. Старший из них спросил: «Как вы думаете, сколько я знаком с Кедми?» – и, не дожидаясь ответа, рассказал, что в семидесятых годах, когда он был на четвертом курсе академии КГБ, им, курсантам, разрешили посетить музей КГБ. По его словам, там был особый стенд, посвященный истории Якова Казакова. Именно тогда он впервые услышал обо мне и увидел мою фотографию. Я не проверял, правда ли это, но история слышалась мне забавной.
У истории с угоном самолета и посадкой в Израиле были многочисленные и многозначительные положительные последствия. Еще во время операции министр иностранных дел СССР Эдуард Шеварднадзе обещал: если преступники будут выданы, то мы сможем переехать в здание нашего посольства в Москве. Это обещание было не просто открытым намеком на то, что Израиль возвращается к самостоятельному дипломатическому статусу в СССР, хотя мы и продолжали работать под эгидой голландского посольства. Вскоре после операции с бандитами была достигнута договоренность, что дипломатические группы, как израильская, так и советская, превратятся в независимые консульские представительства, уже не в рамках финского и голландского посольств. Совместное проведение операции по захвату самолета нарушило существующие табу и сломало множество стереотипов, распространенных в советских властных структурах. Если раньше редко кто поддерживал нормализацию отношений с Израилем, то теперь вдруг все увидели, что СССР и Израиль сотрудничали, что Израиль действовал благороднее, эффективнее и оперативнее некоторых государств, с которыми у Советского Союза были дипломатические отношения. Успех был обусловлен принципиальным решением главы правительства и министра обороны и отличной работой израильского Министерства иностранных дел. Проведение операции стало однозначным свидетельством того, что у двух государств могут быть общие интересы. Так треснул лед в официальных отношениях между Израилем и СССР и начался процесс установления дипломатических отношений, который быстро и интенсивно развивался.
Когда я через неделю вернулся в Москву, советские работники посольства, хитро улыбаясь, сказали, что видели меня и Шрагу в газетах и телевизионных новостях. По их взглядам и намекам я понял, что у них свое представление о том, как обычные дипломаты, вроде нас со Шрагой, проходящие службу в Москве, могли оказаться участниками таких событий. Я никак не отреагировал на это, только улыбнулся.
Однако из этой истории я сделал несколько оперативных выводов по поводу того, как все решалось в Израиле. Не были определены рамки операции и полномочий и общая ответственность за всю операцию. Армия отвечала только в том случае, если бы возникла необходимость действовать против террористов и захватить их. По прошествии многих лет я услышал от одной из центральных фигур операции (не от Барака) об идеях военного командования, которые до сих пор беспокоят меня. Несколько высших офицеров обратились к министру обороны Ицхаку Рабину и рекомендовали сбить самолет. Они считали и настаивали, что речь идет о советской провокации, сразу после посадки из самолета выскочит спецназ и начнет захват аэропорта Бен-Гурион. Я был поражен масштабами творческого идиотизма и безответственности этих офицеров. Их ничему не научила трагедия со сбитым ливийским самолетом. К счастью, Рабин категорически отверг их предложения.
Командир экипажа угнанного самолета рассказал мне, что только чудом не произошла катастрофа. Чтобы остановить самолет, на летной полосе установили грузовик с цистерной, но не учли минимальный посадочный пробег, необходимый для советского грузового самолета Ил-76. Пилоту чудом удалось остановить самолет в нескольких метрах от грузовика.
Армия тут же удалилась, как только выяснилось, что дело уголовное и к национальной безопасности не имеет никакого отношения. Полиция занималась только преступниками, Министерство иностранных дел только дипломатической стороной дела. Другими словами, не было общей ответственности и руководства. Руководство и координация происходили спонтанно. В конце концов все как-то уладилось, как это у нас нередко случается.


Чтобы ответить в этой теме, зарегистрируйтесь или быстро войдите через соцсеть: